koba_sam (koba_sam) wrote,
koba_sam
koba_sam

Category:

От героев былых времен...

Я познакомился с ним, работая в Москве. Шли 90-е годы теперь уже прошлого века. Самое бездарное десятилетие страны, на мой взгляд. Иначе к тому времени относиться не могу. А вот на хороших интересных людей мне тогда удивительно везло. Вероятно, не будь в стране этого развала, многих я бы не встретил.

Рассказ этого человека восстанавливаю по памяти. Память у меня хорошая.

Ваш Коба.

 

- Видишь вот, что Павел тебе тут написал… – он с уважением рассматривает авторскую надпись на титуле новенькой, только из типографии, книги. – Многого такая запись стоит. Для того, кто понимает, так и вовсе бесценна. И говорит о многом. Павел просто так слова не напишет. У него школа… нынешним такая не снилась. Может, правда, и хорошо, что не снилась. Время теперь другое… и сны - другие...

Мы сидим на большой веранде недалеко от центра Москвы. Здесь, если прислушаться, даже слышен бой курантов Кремля. Этот особняк надежно укрыт от глаз прохожих – кованной высокой оградой и деревьями старого сквера. Вечер. На веранде свежо. Пьем чай. Сегодня 22 июня 19… года. Годовщина начала Великой Отечественной. Сегодня можно выпить только «сотню наркомовских». Ну, двести. Это – не праздник.

- Вот, продолжаю… – (он прерывал свой рассказ, разглядывая ту книгу) – приехал я, значит, в Гродно. Получается, 18 июня приехал. Нас выпустили из училища 16-го. И положено было две недели отпуска по этому случаю. Потом – прибыть по месту службы. Предписание в кармане, убыл, выходит, в краткосрочный отпуск.

А перед выпуском меня зовет помощник начальника курса, «ПНК», капитан. Мы, кто Финскую прошел, были на особом счету. И выпускаться должны были лейтенантами. Несмотря, что курсы «ускоренные». Вот, на курсе сорок человек, а нас, воевавших, семеро. И ПНК – тоже на Финской отметился. Руку ему оторвало по локоть, хотели вчистую комиссовать. Но он как-то удержался. Хороший был дядька, знающий. Наверное, опыт его и сыграл роль, оставили. Все-таки училище – не передовая.

А он знал, что я собираюсь после выпуска в Гродно махнуть. Он сам из тех мест был. Ну и говорит, значит: «Ты, Иван, как поедешь, в гражданку переоденься, так лучше…»

А мне-то этот совет – ой как не по нраву совсем. Мне-то пофорсить как раз охота. В двадцать-то лет, да целым лейтенантом – кому ж такое не форс? Да еще должность – «К-4», командир отдельного взвода разведки. Да еще у меня уже медаль случилась за Зимнюю кампанию. Герой, куда тебе с добром!

А тут – «в гражданку…»

Спрашиваю: «А почему – так?»

Отвечает: «Из опыта жизни и личных наблюдений. Война на носу. Большая, сам понимаешь. Едешь в приграничный край. По разнарядке, как опытный фронтовик, командируешься в разведотдел штаба округа. Значит – что? Значит, могут тебе подобрать службу не только в разведбате «по первой линии». Например, и в агентурной разведке, по «второму направлению», тоже интересно. Вот и не связывай им рук. Сам потом, может, спасибо скажешь…»

Не очень я тогда его понял. Для меня-то как раз именно разведбат – главная мечта. Это ведь, прямой контакт с врагом. А мне, спортсмену-разряднику, боксеру и спринтеру, самое дело.

Ну, были еще кое-какие соображения. У меня, например, с Финской в заначке лежали «Вальтер» и ножик их, «пуукко». С мертвого снайпера, с «кукушки».

В общем, неуставные предметы. В училище, хоть об этом и знали, глаза закрыли – фронтовик, все такое. А в отпуске, в приграничном районе, до первого патруля. Перед войной там было строго. Это сегодня могут всякое говорить. Мол, «внезапное нападение, Сталин не ожидал…»

Разговоры эти – на кисейных барышень расчет. Верховный – самая информированная фигура в стране. Да и во всем мире таких – едва ли десяток наберется. К тому же, и Халхин-Гол, и Финская, и Чехословакия с Югославией – чего еще нужно? Все знали, что Большая война будет. Да, была команда – лишней паники не разводить. А какая паника? Там за два предвоенных месяца не было дня, чтоб немцы над нами не летали. Вот и говорили: «Не поддаваться на провокации…»

Ну, считали, начнется не раньше августа. Фрицу ведь нужно было мехкорпуса из Югославии обратно к нашим границам перетащить. А это – куда как непросто. Это – заменить дизеля и ходовую часть. У танка моторесурс едва 500 километров. В общем, ускоренными темпами готовились и мы, и они.

А говорят теперь всякое. Мол, «Сталин прохлопал войну в надежде на договор о ненападении». Такое сказать – вовсе истории не знать и в стратегии войны не разбираться.

Договор о ненападении – стратегическая отсрочка, подкрепленная результатами Халхин-Гола. А в Финляндии, как ни крути, главный успех – отодвинули границу от Ленинграда. Не отодвинь – немец даже на остаточном ресурсе моторов мог за неделю до Москвы дойти. Да еще о заправке не нужно забывать, танк без горючего – мертвая железяка. У нашего БТ-7, например, максимальный запас хода на одной заправке – не больше трех сотен километров. Это, по шоссе. А по «пересеченке», в три раза меньше. И гусеницам – тоже каюк.

Понятно, почему Сталин всеми силами пытался отодвинуть границу? Каждый десяток километров вглубь территории противника требует обеспечения боевым ресурсом сначала в арифметической, а потом геометрической прогрессии.

Так что – пустые слова. То, что не удержим местами границу, и фронт прогнется дугой, понятно было любому лейтенанту. Главное, не дать разорвать его на «мешки». Это ведь все – даже в аналитическом докладе Верховного по итогам Зимней кампании звучало. Нам зачитывали этот доклад. И о «локтевой связи» на стыках соединений. И о разнотипности стрелковых дивизий и сложности управления. И о ресурсе техники. И о недостатках вооружения, необходимости оснащения батальонными минометами и автоматическим оружием. Это что все – из воздуха нужно было взять? Или из песни «малой кровью, могучим ударом»?

Готовились, учили войска, круглые сутки в три смены наращивали выпуск вооружений.  Вся страна «работала на войну». Дипломаты – путали противника, где только могли.  Разведка – ценой жизни добывала оперативные данные. Копия плана «Барбаросса» легла  на стол Верховного спустя неделю после подписания Гитлером, еще в декабре 40-го.  

Поэтому, пустое. Нынешние трепачи с подачи Хрущева начали плевать в Сталина. Вот они – плюют. А он – делал. Разница ясна.

В общем, решил я тогда к совету ПНК прислушаться. Сбегал в увольнение, прикупил себе гражданских шмоток. Перед войной и с этим неплохо было – хоть и выбор невелик, но вещи добротные, из натуральных тканей.

Вот, ушли мы в разговоре в сторону. Возвращаемся.

Тогда территория СССР была разделена на 14 военных округов, а потом добавили еще 2 и сформировали один фронт по схеме мобилизационного развертывания. Мой по предписанию – БОВО – Белорусский особый военный округ, Витебская АГ (армейская группа). Вернее, к тому времени уже реорганизованная в штаб 3-й армии с дислокацией в Молодечно.

А мне позарез было нужно в Гродно. А там уже – территория ответственности 11-й армии. А на руках у меня предписание за подписью самого начальника 7-го отдела (приграничная разведка РККА) полковника Виноградова. В чем тут соль?

В том, что формально – по получении предписания отпуск исключается. А по положению о прохождении обучения в военных училищах – наоборот. В общем, коллизия. В документе сказано: «Прибыть в распоряжение… 30 июня 1941 года». То есть, и об отпуске впрямую – ничего. Вроде как «между строк».

А это значит, патрулю не попадайся. Тем более, патрулю в полосе ответственности соседней армии.

Вот тогда и понятно стало, почему ПНК посоветовал мне переодеться в «гражданку».

Ну ладно, решение принято. Разведчику, в принципе, не привыкать жить «под легендой». Тут, правда, задачка попроще – чтобы свои ненароком не сцапали. Пока разберутся, весь мой «отпуск между строк» как раз и пройдет.

А зачем в Гродно, это вот какая история.

Когда я в училище приехал, как раз в тот день и случилось. В Москве с вокзала вылез, а как дальше – не знаю. Мне в район Сходни нужно было. Ну, кто там что говорит. Один советует, мол, на автобусе нужно с пересадками. Другой – на метро, там потом пешком  ближе. Запутался, короче.

Стою, решаю, куда теперь. Смотрю, поблизости некая фигура в телогреечке стенку ковыряет. По всем показателям, вроде, женского роду фигура. Поскольку, имеет на голове платок, от мороза намотанный почти до глаз. А глаза имеет как раз на мокром месте. Стоит, в общем, нюнит себе тихонько. Ясно, что заблудилась. И ясно, что – деревенского сословия.

Подхожу. Говорю: «Назовитесь, гражданочка! Цель прибытия в Столицу?!» Это, значит, чтобы нюнить перестала от страха. А то – на полчаса соплей – знаю я этих деревенских Марфуток-плакальщиц.

А мне из-под платка: «А иди-ка ты, куда шел, славный воин!..»

Ну, не деревенский, скажем, ответ. Значит, возможно, не так тут все просто. Начинаю тогда выяснять. Действительно, не заблудилась. А на вокзале – гаманок украли. А в кошельке и деньги, и бумажка с адресом. И куда теперь идти – не понятно. А приехала из Гродно к дядьке в Москву. Вот такая «цель прибытия в Столицу».  

Вернулись, в общем, на вокзал. Пришли там, в отделение милиции, чтобы заявить о краже.

– Знаем – говорят – тырят вовсю. Воюем, да сил мало. Ну, коли поймаем, тогда, конечно, все вернем. А не поймаем – в следующий раз обязательно поймаем – с этим у нас строго!

Ладно, помогли хоть адрес дядьки разыскать по фамилии.

Так вот познакомились. Олеся, звать. Тогда – имя редкое. Учительницей работала в сельской школе под Гродно. А жила на хуторе с бабкой и дедом. А родителей не было. Там ведь Гродно незадолго до того в состав СССР вошел. А родители почему-то в Польше остались. Уже не помню, почему так случилось.

Вот, вышла у нас дружба. С января до мая. В мае она домой уехала, в Белоруссию. В Москву-то ее на курсы повышения посылали. А у меня выпуск – в июне. Договорились, что, как выпущусь, сразу приеду. Меня, как разведчика и фронтовика, все равно могли направить только в приграничные округа. Ну, так и вышло.

До Гродно я, как говорил, добрался 18-го. Подыскал там подводу на рынке, чтобы назавтра с утра до нужного хутора добраться. Мимо патрулей меня Бог пронес, хотя шерстили город плотно. Вот не раз вспомнил нашего ПНК – в форме меня бы обязательно зацепили. А так – гражданское на вид лицо.

Милиция, правда, пару раз проверяла. Но с ними разговор простой – армейское удостоверение личности, предписание и туманно: «Следую по особому распоряжению командования…»

Изучат подпись и печать Разведотдела РККА, козырнут – лишние проблемы им ни к чему. Мало ли, зачем офицер разведки округа в гражданском виде на территории. Милиции этого знать не положено.

А 19-го приехал на хутор. Приняли меня, как родного. В те времена вообще совсем другие отношения были между людьми. Сейчас иной раз оглянешься в те годы – не верится самому. Вроде, война. Страшное время. Голод, холод, разруха, неустроенность. А люди – по-людски как-то жили. Помогали друг другу. Радовались успехам. Книги читали, учились. Верили, что будет лучше. Что, вот, свалим эту войну, перемогём голод, засеем, отстроимся и – там уже заживем!

А не мы, так дети – непременно заживут. Трудом, в общем, держались. И – верой. А если ни того, ни другого – ляг, да помирай.

Ну, приняли меня, значит. Жених я там вышел. Хотя, мы о том уже заранее договорились. О чувствах рассказывать не буду – не умею. И так все понятно. Кто знает сам, тому рассказы не нужны. А кто не знает – значит, не дано.

Да, хутор. Избенка там, сараюшка. Колодец еще. И речка неподалеку. Скорее, не речка, ручей. Даже, может, без имени, не помню уже.

Взялся я сразу за колодец. Его там илом забивало – болотистые места. Вот, вычистил за день. И щебня привез, дно замостить. Дед мне помогал, аж молодой совсем стал. Так-то он старенький совсем мне показался. Может, лет семьдесят целых. При моих-то двадцати, это ж – совсем какой-то Мафусаил. Изработался, в общем, дед. И сыновей Бог не дал. И тут я, получается, как подарок судьбы и конструктивная рабочая сила.

Так, значит, и жили. Целых три дня. Я с дедом – по хозяйству. Бабка – в огороде. Олеся, та в школе с раннего утра. Хоть и лето, а кто за нее управит? Учительница в сельской школе - одна. И школа – пять километров от хутора, в селе. Час туда, да час обратно. Это, конечно, пешком. Но я на второй день велосипед ей исправил. Там «восьмерка» на колесе приключилась. И цепь расклепалась. А я поправил это дело, и куда веселей стало – полчаса всего на дорогу.

А вот – ночь начала войны. Ночь-то – самая короткая в году. Помню, просыпаемся, вроде как от дальней грозы. Вышел на двор, смотрю, край неба на Западе темный. А над головой, уже светает. Ну, думаю, значит, гроза идет. Ушел опять спать.

Часа, наверное, не прошло, опять просыпаюсь. Нет, не гроза. Я же на Финской был. Понимаю, что бьет артиллерия разных калибров. Так бьет, что перерывов нет. А верить – еще не хочу.

А радио на хуторе, конечно, не имеется. Хватаю велосипед и – в село, где школа. Только успел сказать Олесе, мол, сейчас слетаю и мигом назад.

А в селе и без радио все ясно. Крик, гвалт, груженые телеги. У сельсовета пара машин, набитых какими-то шкафами впопыхах. Люди носятся, никто толком ничего не знает. Вроде, было обращение по радио. Вроде, говорили о нападении и недопустимости паники.

А я ведь – военнослужащий. В случае войны обязан быть по месту службы. А чемоданчик с формой у меня на хуторе, ясное дело. Решаю, быстро доехать до районного центра, выяснить обстановку объективно. Там – еще километров двадцать. Значит, не меньше часа на дорогу.

Поспешил. Так нажимал, что цепь опять порвалась. Ну, уже не до нее – бросил, пешком побежал. Мне, спортсмену, в принципе, не привыкать. Правда, чоботы у меня совсем не для бега случились. Сапоги-то я берег, они казенные. А чоботы на хуторе дед мне соорудил, чтобы не совсем босиком. В общем, не обутка, одно наказание. Вот я их скинул совсем, да по дороге припустил, как мог.

В райцентре прямо на въезде этапно-заградительная комендатура. Там меня и слушать не стали, капитан рявкнул, что война. И чтоб я катился к такой-то матери. В смысле, в родную часть.

Я развернулся, и обратно. Ноги-то уже сбил, какой тут бежать, впору на карачках ползти. Да еще навстречу пошел поток – и люди, и телеги, и машины. А обратно – только я ковыляю. И с дороги меня согнали, а потом и с обочины. Страшная картина, не забудешь.

Уже к вечеру дошел. В одном месте попытался срезать напрямик, да угодил в овраг. Пока выбрался, темнеть стало. А как выбрался, слышу, танки идут. Не один-два, и даже не десять. Много танков идет.

Ну, я на звук и припустил. Думаю, будь у меня сапоги, здесь бы я теперь не сидел. Да и нигде бы не сидел. Тогда мне метров двухсот не хватило, выйти на эту армаду. Думал, наши танки. Ошибся. Наших впереди уже не было. А эти к ночи с 22 на 23 июня, пройдя мимо меня, захватили Гродно.

Хутора я уже не нашел. Не стало хутора. И что за судьба вышла у Олеси с дедами, тоже не знаю. Там был бой. Вероятно, наши, кто отходил, зацепились за хутор в надежде удержаться. Не удержались. Смели все прямой наводкой, проутюжили траками и дальше пошли.

Там я сел и просидел до утра. Ничего у меня не стало, что было еще вчера. Остались в душе только Родина и Ненависть. Вот так, с большой буквы. Потому что выбора мне не дали. Они пришли, чтобы нас не было. Значит, нет выбора.

Встал я и пошел вслед танкам Гудериана.

Много потом всякого было. Я ведь разведчик. Значит, научен воевать в одиночку. И выживать научен, где другой не выживет. И знаю, как ставить задачу самостоятельно. Она ведь простая, самостоятельная задача: «Живи сам и уничтожай врага».

В регулярную армию я вернулся только в 43-м. До этого – партизанил. Сначала один, потом собрал небольшой отряд. В основном, из бойцов-окруженцев 10-й армии и 86-го погранотряда. Наладили связь через линию фронта. Нас включили в список диверсионно-партизанских групп Западного фронта. Мы не одни такие были. С июня по август 41-го на Западном фронте были созданы 184 такие группы в оперативном подчинении первого отдела 7-го управления разведки РККА. В дальнейшем некоторые из этих отрядов получили статус специальных войсковых подразделений и штатные номера в/ч.

Потом, в феврале 42-го Разведуправление РККА было реорганизовано в ГРУ ГШ РККА. Много было реорганизаций, искали наиболее оптимальный структурный вариант, ошибались, исправляли по ходу и шли дальше.

А в 43-м меня отозвали и назначили в Центральную разведшколу – инструктором по диверсионно-тактической подготовке. Я был не согласен, просился на фронт, завалил начальство рапортами. Мне ответили: «Идет война. Ваш опыт целесообразно применить сейчас именно здесь. Вам пора понять, капитан, что личное геройство – ценное свойство в жизни офицера. Но десять или сто качественно подготовленных вами диверсантов нанесут врагу куда больший урон».

Это было время, когда мы уже научились воевать. И я понял, что мне говорят верно. И остался. Там, кстати, и с Павлом меня свела судьба. Но теперь об этом не будем. Павел – это отдельная история.

А книгу его – храни. Хорошая книга. Сейчас многие пишут. А еще больше, чей вклад в Победу – уютная должность в дальнем штабе. Или, кто вовсе на войне не был. Зато, мнение свое имеет. Сейчас, видишь, главное – иметь собственное мнение. Желательно, отличное от других. Что называется, «свежий демократический взгляд». Потому что, не война. Да и не дай Бог, чтобы война. А то, знаешь, война-то взглядов не разбирает. Там – или ты, или тебя. И к демократии это не имеет отношения.  

                                 

Subscribe

  • Жаль только, жить в эту пору прекрасную...

    Вот я бы хотел дожить до дня, когда Россию, наконец, накажут всерьез – перестанут летать транзитом над ее территорией (ок. 55 тыс. рейсов) и…

  • Красота спасет мир

    Как понимаю, по Минскому туристу не высказался уже только ленивый. И этот ленивый – я... Ваш Коба. Ладно, выскажусь. Не удивлюсь, если уже…

  • "Хрестоматия спорта"

    Я периодически подумываю, не написать ли мне эдакую «хрестоматию спорта»... Ваш Коба. В легкой художественной форме, – такая…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment