koba_sam (koba_sam) wrote,
koba_sam
koba_sam

Category:

"О сталинском палаче" (окончание)...

Меня спрашивают, когда будет продолжение рассказа "О сталинском палаче"? Продолжения не будет, только окончание, рассказ короткий...

Ваш Коба.


UPD. Для удобства чтения - ссылки на предыдущие части:

Часть 1. http://koba-sam.livejournal.com/187085.html
Часть 2. http://koba-sam.livejournal.com/187783.html
Часть 3. http://koba-sam.livejournal.com/187968.html


В обратном поезде народу набилось немало.

У нас вся Россия куда-то едет, если посмотреть на поезда. Много самостоятельности стало у людей, не как раньше. Чуть что, сел и поехал решать вопросы. Времени теперь больше, и с деньгами попроще.

Он залез на верхнюю полку, чтоб не мешаться внизу. Пока лез, опять лопнуло галифе по шву, в другом уже месте. Нитка с иголкой были за воротником шинели, да как зашивать, гражданские люди вокруг. Что ты будешь делать с этим галифе, рвется, и все тебе тут.

Делать нечего, нужно смотреть в окно. Лежишь, смотришь, мимо летят столбы, полустанки, перелески, дороги, колодцы, хаты. Россия, в общем, глаз не отвести, хоть и видел сто раз.

На нижних полках шел разговор. Говорила бабка, остальные пока слушали. Бабку звали тетя Клава, она ехала домой в деревню.

- Евтового Сталинова я раньше-то шибко любила. Как яво не любить, дорогой он ведь наш был человек! Как война, только на яво и молились, штоб не дал народу пропасть. Один ужо он у нас, а у него-то, вона сколько, за всеми не уследить.

А потом – говорят, – мол, неправильно тако было. Говорят, возомнил, выставил свою личность поперед всех остальных. И все молчали сказать, – говорят теперь.

И как тако понять? Личность, это плохо, конешно. От личности хорошего не быват. Где личность, там общего нету, а всяк сам по себе. А куда тогда смотрели ране?
– спрошу. Войнищу таку победили, хозяйство подняли, а евтового Сталинова проглядели знать, ага...

А как проглядели-то, когда он весь там на виду? Куды ж глядели-то тогда?

Бабка строго поджимает губы, кряхтит, качает головой, не одобряя ситуацию. Продолжает:

- Вот, не знаю я тако теперь…

- А тебе до этого чего? – спрашивает кто-то из соседнего плацкартного отсека. – Едешь, и ехай себе. Куда хоть ехаешь-то?

- Домой, куда ж мне.

- А в Москве чего забыла, семечки торговала? – подтрунивает тот же голос.

- Тебя не спросила, што… – обижается бабка. – Сидишь там, и сиди себе, знай. За сына хлопотать ездила-ходила. В инстанцию, туда. Сказали дома,
только в инстанцию теперь. Вот, собралась, помогли добрые люди. Прошение отвезла. Обещали, рассмотрят, дадут сразу ответ. Домой еду оттуда, ждать буду таперь.

- А чего, бабка Клава, у сына не так? – уже сочувственно интересуются из-за стенки. – Сидит, или что там совсем?

- Нет его давно, некому сидеть. – Бабка привычно промокает сухие глаза платком. – На войну как пошел, и не стало его никак. Радищев, Николай Селиванович, младший пехотный лейтенант был. Под Сталинградом свои расстреляли, похоронка пришла. Писали, за воинско како-то преступление, не знаю я, чего. А уж потом написали, по ошибке было оно.

- Вон, как… – говорят из-за стены ошарашено. – Это он что же, дезертир, получается, был?

- Сам-то ты дезентир! – опять обижается бабка. – Сказано же, за воинско преступление, по ошибке, значит, потом.

- Ты чего, как нерусский сам?! – вступает в разговор новый мужской голос. – Ему сказали же, по культу личности ошибка тогда была! А теперь разберутся, дадут верный ответ. Матери должны ответить, обязаны правду сказать. Сына-то не вернуть, но хоть правду сказать должны. Вот, прокурорский товарищ наверху едет, он и по должности не должен соврать…

- Вона, чо! – бабка с надеждой смотрит на верхнюю полку. – С прокурорских, выходит, сам-то? Што там думают у вас, должны ли сказать правду таперь?

Тяжелый вопрос. А нужно отвечать.

- Обязаны. Каждый честный человек должен быть реабилитирован, закон. Каждый, до последнего. Честное имя – дороже всего в жизни.

- Вот… я тебе огурчика-то дам. И яичко. И еще, кой-чего у меня тут запасено с вокзала в узелок!.. – бабка растроганно шмыгает, роется в сумке, спешит. – А за евтового Сталинова, ты уж на меня не серчай. Я ж правду сказала, как есть, как думали тогда все. А если теперь уж по-другому, так надо народу по вере тако разъяснить.

По правде, значит, штобы было у нас опять. Правда-то
– в вере. А вера-то – в правде, всегда и таперь.

***

В городе на перроне повстречался неожиданно областной прокурор. Бросился жать руку, радостно, на подъеме хлопнул по плечу, сказал энергично:

- Вот, оказия, понимаешь, пересеклись! А меня навстречу тебе, в Москву вызывают сей же час. Подули свежие, брат, ветры. Еду докладывать по ситуации в области и в целом. Затребовали с бумагами, буду держать марку, давать товар лицом.

Кстати, на тебя представление прямо утром накоротке и наспех соорудил. Баскакову давно на пенсию, понимаешь, пора. А в заместителях сидит. И мы тоже, – миндальничаем порой пока. А дело – стоит. А народ за это не похвалит. Народ-то, вишь, ждать особо не станет. Так даванет, ливер горлом пойдет...

Как выздоровеешь, сразу запрягайся, тоже не жди. Наверху утвердят, и сомнений никаких нет! Кого, если не ты? Из обкома уже звонили, за тебя будут горой. Ну и я, конечно, первый в таких делах за тебя…

Да, чтоб тебе знать. Бекетова этого, вчера исполнили в ночь. Я распорядился, не тянуть. И так, понимаешь, резонансное дело, лишние разговоры какие-то пошли. Мол, затягивают, мутят воду, надеются некоторые на пересмотр...

Ну, и тебя чтоб вывести из истории этой. Ты нам дорог, а лишние нервы на базаре не купить.

Морозов там подписал вместо, визировал исполнение, – пусть молодые теперь принимают эту нелегкую эстафету. Морозов, думаю, справится, ты сам его когда-то рекомендовал, сам растил.

В общем, брат, в гору пошли дела. Как раньше – уже, понимаешь, не будет никак. Партия – требует принципиальных позиций и дел, народ – сплачивает ряды в едином порыве. Коммунизм, брат, не за горами. Вот запрягаемся теперь, и, понимаешь, хором, в одну дуду…


***

Дома он снял в прихожей сапоги, поставил аккуратно у стеночки, поверх разместил портянки. В комнате переоделся у шкафа, сел зашивать галифе, завязывая каждый стежок узелком для верности.

Потом вытащил из ящика стопку бумаги, выложил на стол, с полчаса писал что-то на верхнем листе. Останавливался, откладывал, думал, писал дальше.

Закончил, положил ручку. Вытащил из кобуры пистолет и выстрелил себе в висок.

Выстрел слышали соседи, позвонили в милицию. Милиция приехала быстро, у нас теперь не война, стрельба – явление чрезвычайное.

Труп завернули в покрывало с постели, вынесли черной лестницей в грузовик.

Посмертное письмо подшили в дело. Дело засекретили. Советскому народу о таком лучше не знать. Советский народ сплачивает ряды в едином порыве, готовясь к последнему прыжку в справедливый и заслуженный трудом и славным боевым подвигом коммунизм. Когда будем прыгать, на прошлое оглядываться не след.

« ХХ/ХХ-195Х года.

Обращаюсь к тебе, Хрущев, и здравия не желаю.

Хочу задать вопрос. Ты помнишь такого: младший лейтенант Радищев, Николай Селиванович, 62-я армия, 147-я стрелковая дивизия, Сталинград, сентябрь 1942 года? Конечно, не помнишь, мала сошка для твоих чинов.

А я помню. И помню, как трибунал вынес приговор: «За мародерство – к расстрелу». И подпись моя там тоже была. А потом, нашлась та самая лошадь. И телега из госпиталя, с которой сбросило Радищева минным разрывом. А на телеге – шинель. А в кармане – крышка часов. И на крышке надпись: «Коле Радищеву от родного отца при окончании школы».

А помнишь, как я звонил в штаб, просил дать командующего, чтобы приговор отменить? А дали – тебя, члена Военного Совета фронта.

И ты орал: «Плевать мне, что ошиблась похоронная команда, не того контуженного дурака на грабеже загребли! Плевать мне, что часы его, а не чужие! У меня тут люди пачками гибнут, а ты, курва, со своими сраными золочеными часами!..»

Ты понял, что человек невиновен. Но тебе было важно другое. Было нужно показать, что имеешь право плевать и слово твое – выше закона теперь.

И Сталина тоже убил ты. Потому что Сталин хотел вытряхнуть тебя и твою свору из Президиума ЦК.

И Берию тоже убил ты. Потому что Берия знал правду и мог ее рассказать.

Я не верю тебе, Хрущев. И приведешь ты страну не туда. Тебе неважно, куда идти. Главное, чтобы славословили и признавали твою верховную власть всегда. А что будет после, тебе плевать.

Мне нечего бояться, Хрущев. Когда ты это прочтешь, меня уже не будет. Остаюсь верным делу Сталина, по убеждению души.

А за трусость и неумение встать против тебя открыто, казню себя сам».




Tags: О сталинском палаче
Subscribe

  • О кино

    В почте: «Когда будете снимать свой фильм про теплоход? Не терпится посмотреть, что получится». Пока маленько не хватает на съемки,…

  • «Сталин черных поступков не покрывает»

    Просто рассказ. Раньше не публиковался... Ваш Коба. О ЗАСАДАХ, ВНИМАНИИ К МЕЛОЧАМ И ПОЛЬЗЕ КУРЕНИЯ Засада – занятие унылое. Придет ли кто…

  • Утро Красноярского протеста

    А там, во глубине России, – там вековая тишина. Утро Красноярского протеста. Честный «сороковник» на улицах. Если есть на свете…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • О кино

    В почте: «Когда будете снимать свой фильм про теплоход? Не терпится посмотреть, что получится». Пока маленько не хватает на съемки,…

  • «Сталин черных поступков не покрывает»

    Просто рассказ. Раньше не публиковался... Ваш Коба. О ЗАСАДАХ, ВНИМАНИИ К МЕЛОЧАМ И ПОЛЬЗЕ КУРЕНИЯ Засада – занятие унылое. Придет ли кто…

  • Утро Красноярского протеста

    А там, во глубине России, – там вековая тишина. Утро Красноярского протеста. Честный «сороковник» на улицах. Если есть на свете…