koba_sam (koba_sam) wrote,
koba_sam
koba_sam

Category:

Это сладкое слово - свобода...

«Что т вы Коба как про какой фильм не вспомните, так у вас обязательно он снят прям с вас)) Да и вообще я не верю, что б в жизни одного человека так всякого намесилось.....»

С сохранением орфографии – комментарий анонимного корреспондента из поста «Шпионские страсти».

Да, я и сам порой не верю, что это именно в моей жизни «так всякого намесилось». Тем не менее, исторический факт. Местами, подкрепленный фотодокументами. А местами, как абсолютно верно подметил тут неизвестный корреспондент, еще и отраженный советским кинематографом. Потому что этот кинематограф, что там ни говори, все равно – «лицо советской эпохи». Плохой ли эпохи, хорошей ли, каждый решает для себя сам.

В общем, согласно сделанному письменному запросу, говорим сегодня о людях, «проявивших выдержку или даже героизм». На конкретных примерах моей жизни, не забывая, понятно, хитро переплетать их с вымышленными персонажами кино.
Никаких намеков на политику. Даже не думайте об этом...

(:-)

Ваш Коба.

Кто помнит фильм «Сыщик» 1979 года? Такой, местами гротескный детектив-боевик о сержанте Кулике, расследовавшем кражу века – пропажу белья с чердака жилого дома.

Ну, с белья там, конечно, все только начинается. А заканчивается вполне героическим поступком.

Я этот фильм смотрел тогда раз пять. Ничего так, в итоге заставляет задуматься.

Особенно хорош главный бандюга. Такой, знаете, с виду интеллигент. Чуть ли не профессор, как их любили тогда представлять на экране. С манерами. Фирменно одетый, красиво стриженный. В общем, столичная штучка, человек умственного труда.

А с другой, реальной стороны – волчара, негде пробы ставить. Волевой, хитрый, жестокий авантюрист. Убьет – не поморщится.

Вот его пацан Кулик и пересилил. С помощью, естественно, высоких моральных принципов, патриотизма и верности долгу.

Ну, то есть, стопроцентная идеологическая агитка, как сказали бы сегодня. Промывание мозгов, пропаганда чуждого свободному человеку образа мышления, ложь, вранье и очковтирательство. Инфа 146%. (:-)

Ага. Ну и ладно. Это ведь кино. Теперь смотрим, как бывало в реальной жизни.

Год 1984-й. Вернулся я из Риги, там не сложилось. Причины оставим за кадром. Скажем, были причины личного характера.

Работаю все так же, по ночам. На патруле.  Обещают место в розыске, но – не скоро. Если повезет, может, через год. В розыске и вообще мест не много. А многие бы туда хотели. У меня, понятно, преимущество. Но все равно – жди, пока появится вакансия. Может, кто переведется. Ну, или там, на пенсию выйдет.

Жду. Тем временем, работаю. Район у нас Центральный. Можно сказать, «лицо города». Не всегда на этом «лице» приветливое выражение. Тут всякое случается по ночам. Есть множество закоулков. Красноярск – не молодой город. Немало частного сектора. Например, целая деревня в пяти минутах езды от центра. «Слобода Весны», в просторечии, «Покровка». Веселое место. Испокон веку селились вчерашние ссыльные, да будущие каторжане. Ну и цыгане, понятно. Ночами здесь неспокойно. Бывает, даже постреливают. Несмотря на строгую позицию советской власти. Советская власть не любит, когда у нее постреливают. Да и вообще никаких нарушений не любит. Советский человек должен строить коммунизм, а власть обязана обеспечить ему покой и мирный  здоровый сон. А кто обязан конкретно? Правильно, это я и есть.

Вот, обеспечиваю. Выскакиваю на всякие драки и поножовщины. Что бы теперь ни говорили, этого тогда хватало. В основном, конечно, «бытовуха». Напились, поссорились, разодрались. Не хватило кулаков, взялись за ножи. Не хватило водки, пошли ночью промышлять на «гоп-стоп». В общем, ничего нового. Приезжаешь первым, нередко, когда дело в разгаре. Идешь один, водитель в машине. На тебе форма – символ решающего значения. Советский человек форму уважает. Конечно, пока способен еще что-нибудь уважать. В противном случае, ты будешь главным объектом неуважения. Бывает, твое появление в форме только раззадоривает. Такой задор, как правило, сомнительного свойства. На тебе просто вымещают злость. К тому же знают, что гражданин у нас – имеет право на ошибку. А милиционер – нет. На это постоянно обращают наше внимание начальники всех мастей.

Кстати, знаете, чем наша милиция отличается от их буржуинской полиции? Милиция – стоит на страже жизни, чести и достоинства граждан СССР. А  полиция – защищает интересы собственника. Об этом нам всегда говорят на политзанятиях. Мы слушаем и рисуем чертиков в тетрадях. Мы не понимаем, что такое «интересы собственника». Значит, не видим и разницы. Идет 1984 год. Нам иногда скучно. В смысле, хоть бы что-нибудь такое случилось. Ну, чтобы, наконец, проявить себя. Нет, конечно, не чтобы война. Война, это плохо. Мы видели ее в кино. Там, каждому ясно, не сахар. Но война давно закончилась. И больше ее, понятно, никогда не будет. Это тоже ясно каждому здравомыслящему советскому человеку.

Американцы на нас не полезут. Слабо этим американцам. Пусть сперва у себя в голове разберутся. На дворе двадцатый век, а у них вон – процветают мафия и профессиональная преступность. Вот прежде чем на кого-то лезть, пусть устраняют свои внутренние недостатки. У нас, например, советский народ давно победил профессиональную преступность, которая возникает из неравенства людей перед законом. У кого больше денег, тому плевать на закон. А это – неправильно. В СССР такого нет, и не будет. У нас все равны перед законом. Но первому, если что, прилетит по шапке все-таки милиционеру. Этого не нужно забывать. Тот, кто охраняет закон, права на ошибку не имеет. Так и запишите себе в тетрадке, вместо этих дурацких чертиков…

Глубокой ночью мы, бывает, стреляем. Это – секретное дело. Если кто узнает, все получат по шапке. Стрелять можно только в тире по месту прохождения службы. Каждый выстрел в Советском Союзе обязан быть учтен с занесением в ведомость расхода боеприпаса. Страна выделяет на свою милицию немалые средства. Каждый милиционер обязан выстрелить в год три раза. Вернее, сделать три зачетных выстрела в мишень. И еще три – пристрелочных. Результат стрельбы влияет на… черт его знает, на что влияет этот результат по большому счету. Любой выстрел в преступника – это ЧП всероссийского масштаба. О таком сразу сообщают в Москву. И прокуратура немедленно проверяет с пристрастием все обстоятельства дела. Упаси Бог, сочтут, что тут можно было не стрелять.

Тогда, гарантированно, тюрьма. Такие случаи нам известны. Вон, в прошлом году как раз тут, в Покровке, случилось дело. Один деятель допился до тех самых чертиков, взял двустволку и начал палить во все, что шевелится. У него, короче, замкнуло. Пока приехали и убрали людей с улицы, он уже двоих зацепил. Хорошо, что не насмерть. Потом еще участковому в пузо залепил. Прямо через дверь, когда тот уговаривал сдаться. Ага, как же. Русские не  сдаются! Брали его через окно второго этажа. Отстреливался и получил от опера пулю в руку.

Потом был суд. Стрелку дали четыре года. Учли его состояние аффекта и душевные  переживания. А также грамоты с места работы. Оперу дали восемь – не учел душевных переживаний стрелка и его производственных заслуг. И вообще, должен был применять приемы самбо. А стрелять в советских людей – не наш метод. Нужно действовать убеждением.

Отвлеклись от темы. Так вот, бывает, глубокой ночью мы стреляем. Как раз, за Покровкой. Тут места безлюдные, и даже бегают лисы. Ну, лисы нас не интересуют. Стреляем по самодельным мишеням или бутылкам. Неучтенные патроны у нас водятся. Откуда они берутся, кстати, никто не скажет. Так, материализуются из зимнего тумана. Бывает, набирается обоймы три-четыре. Все-таки побольше, чем официальные «три зачетных».

Здесь есть асфальтированная площадка, на ней учат езде водителей автобусов. Метров двести на сто пятьдесят. На входе установлен шлагбаум. Но он давно сломан. В общем, заезжай, кому не лень. Ночью, бывает, тут спят транзитные камазисты. Но они вглубь автодрома не лезут, паркуются прямо на въезде. А вот вглубь, как раз, лезут таксисты – с определенными не вполне законными целями. От этих целей площадка давно носит народное имя «Стоянка любви». Советская власть к такому относится отрицательно. Поэтому, таксистов мы проверяем, мало ли что. Любовь вне брака, бутылка водки, карты – враги советского человека. Профилактика – верный путь укрепления социалистической законности. Так записано в наших тетрадях. Вперемешку, конечно, с чертиками. (:-)

Заезжаем и сегодня. Часа два после полуночи. Еще на дороге гасим фары и габариты. Издали просматриваем площадку в бинокль. Ночью в обычный бинокль видно не хуже, чем днем, но об этом мало кто знает.

Ага, кто-то есть. Вдали едва теплится мерцающий огонек. Это, скорее всего, плафон подсветки салона автомобиля. Значит, или пьют, или играют. Ну, мы их сюда не приглашали. Пусть обижаются на себя.

Подъезжаем. Жигули-2106. Хорошая, ухоженная машина. На заднем стекле накладные жалюзи – дикий дефицит, их везут к нам спекулянты из Ростова. На барахолке такие – двести пятьдесят рублей. Прямо, как джинсы «Леви Страусс». Две месячные зарплаты советского инженера.

В салоне один человек. При виде нас он охотно выбирается на улицу. Очень положительный с виду человек, уж я в таком деле разбираюсь. Лет сорока. Одет в дубленку модного покроя, на голове шапка из меха соболя. Не какая-нибудь несчастная «формовка», добротная шапка-ушанка. Такая тоже, поди, рублей не меньше пятисот потянет. Ну, еще очки в роговой оправе. В общем, мне и без расспросов понятно – научный работник. Ну, или – инженер солидного предприятия. В крайнем случае, главный бухгалтер. Глаз у меня наметанный.

Да, так и есть. Научный работник из Новосибирского Академгородка. У нас тут проездом, по пути в Иркутск на собственном автомобиле. Документы, конечно, в порядке. Едет в командировку, по пути сморило, решил передохнуть. В салоне термос и бутерброды. Очень добродушный, разговорчивый дядечка. Даже анекдот вот какой-то рассказал. Из последних анекдот, смешной. Предлагает нам кофе. Кофе у него хороший, я в этом тоже разбираюсь, даже по запаху. У научных работников, ясное дело, снабжение – будь здоров! В Советском Союзе ценят ученых и создают им всякие бытовые удобства. Вот, например, машина. Такую «шестерку» просто так – не купить. Экспортный вариант, велюровый салон, штатные противотуманки. А ученым – запросто. Сделал, к примеру, какое-то открытие – получи, дорогой, заслужил.

Общаемся еще минут пять. Предупреждаем, что спать в этом месте – не очень-то  спокойно. Могут невзначай нагрянуть лихие таксисты. Или вообще пьяницы и дебоширы. А у таких – неизвестно, что на уме.

Дядечка очень нам благодарен. Говорит, что мы его здорово выручили. Так бы он, может, разоспался. И – поневоле – мог вляпаться в какую-нибудь неприятную глупую историю. А ему такие истории – и даром, конечно, не нужны. У него через два дня доклад на симпозиуме. А нужно еще доехать и спокойно подготовиться. Полистать всякие документы.

Но теперь-то, после нашего разговора, он спать, пожалуй, уже не будет. Разговор и глоток кофе вполне его взбодрили. Впереди еще тысяча километров пути. Лучше, не торопясь, двигаться дальше – дорогу осилит идущий. Вернее, едущий. Главное, знать, что везде на таком пути тебя встретят честные и порядочные советские люди. Окажут помощь, дадут совет. Да просто вот так, как теперь, подойдут и спросят: все ли в порядке, дорогой товарищ? Не стряслось ли чего? Но ведь что и может случиться, когда у нас такая милиция? И пусть злые языки говорят, мол, где-то попадаются еще отдельные нерадивые милиционеры. Неправда! Вернее, где-то – может, и так. Но только не в Красноярске! И теперь все, кто ни спросит, будут об этом знать.

Хороший разговор, приятный. Нечасто такие бывают, если уж честно. Обычно-то нам говорят всякие гадости. В принципе, понятно, издержки профессии. Хотя, как видим, случаются исключения. И вывод, в общем-то, прост: гадости говорят дурные люди. А хорошие люди – умеют видеть хорошее.

Мой новый знакомый прощается. Угощает нас «на посошок» сигаретами. Сигареты у него тоже не простые, «Мальборо». Таких в обычном киоске не купить. Ладно, закуриваем за компанию. Ученый дружески мигает нам светом фар и неторопливо выезжает на трассу. Видно основательного человека. Спешить никогда не нужно. Тише едешь – дальше будешь. Известная истина. Часов через двенадцать, думаю, будет в Иркутске. Желаем ему вслед добраться без происшествий.

Докурив, идем стрелять. Мы же сюда стрелять приехали. Пока не тревожит рация, нужно это дело осуществить. Иду устанавливать мишени. Сегодня это несколько бутылок, их нетрудно найти в округе. Автобусники обычно оставляют пустую тару, забрасывая бутылки в снег. Иду вдоль обреза площадки, высматривая в снегу будущие мишени. Там кусты, за ними невысокий земляной бруствер. Наконец, нахожу пару бутылок. Маловато, нужно бы штук пять.

Двигаюсь дальше. Метрах в десяти замечаю в кустах на снегу странный предмет – женскую перчатку. Хорошая перчатка, почти новая. Такие – не выбрасывают. Значит, потеряли. Кто мог ее здесь потерять?

Перчатка липнет к моей руке. Свечу фонариком. Кровь.

Так, шутки кончились! Кричу водителю, вдвоем осматриваем заснеженный бруствер. Находим следы мужских ботинок. По следам продираемся через кустарник. Видим наспех закиданный снегом холмик. Разгребать его не хочется. Сильно не хочется. Мы уже знаем, что найдем под снегом…

Несемся обратно, к месту недавнего разговора. Там стоит наша машина, место спутать нельзя. Быстро восстанавливаем по памяти, где топтался наш собеседник. Сличаем следы. Он.

Прыгаю в машину, вызываю дежурного на базе. Молчит. Рация в машине гораздо слабее базовой. Время уходит, решение нужно принимать немедленно. Командую водителю лететь в сторону отдела. По пути – постоянно запрашивать связь. Связавшись, передать приметы, вызвать опергруппу на место.

Вдвоем уезжать нельзя. Во-первых, по Уставу. Обнаружив место преступления, обязан охранять его до прибытия опергруппы. Во-вторых, теперь ничего нельзя исключать. Тот, с кем мы говорили полчаса назад, может вернуться. Тело он спрятал плохо. Скорее всего, мы же и помешали. В морозном воздухе слышно далеко. Он мог слышать нас на подъезде.

Вот ведь сволочь!..

Спокойная расчетливая сволочь. Такой – может вернуться. Не исключено, стоит с машиной где-то неподалеку. Ждет и смотрит. Если обнаружим, поднимем тревогу. И будем ожидать опергруппу на месте. Если нет – уедем. Тогда он может вернуться.

Он не может знать только одного. Того, что у нас нет связи. Вот это и нужно использовать.

Если он здесь, думаю, непременно вернется.

Инструктирую водителя: «Валера, исключать нельзя ничего. Можешь нарваться на него по дороге обратно. Ему терять нечего. Встанет и будет стоять, как ни в чем не бывало. Если так, не лезь в одиночку. Слышишь, не лезь! Поморгай фарами как старому знакомому и проезжай. Гонки отменяем. Лишние минуты здесь ничего не исправят. Езжай спокойно. Если сечет со стороны, пусть думает, ничего не нашли. Появится связь, передай ситуацию и возвращайся. Но сюда не заезжай. Встань на основном тракте. Зачем так нужно сделать, сам понимаешь…» Водитель кивает. Мы работаем вместе уже год. Он понимает, что так сделать будет правильно.

Машина уходит. Выбираю место шагах в тридцати от тела. Неуютно здесь одному. Совсем неуютно. На улице минус двадцать, но я этого теперь не чувствую. Теперь меня греет адреналин.

Я сижу и молюсь. Нет, не Богу. В те годы я не задумывался, есть ли Бог на свете. Молюсь закону справедливости. Если такой закон есть, этот мужик вернется.

Возвращается. Минут через десять вижу габаритные огни у шлагбаума. Машина идет медленно. Я не сомневаюсь, что это он. Больше некому. У него здесь незаконченное дело. Он из тех, кто доводит свои дела до конца.

Машина останавливается на старом месте. От меня – далековато. Но это сейчас неважно. Цель его известна. Значит, сам подойдет ближе. Жду. Мотора он не глушит. Роется в багажнике. Думаю, там у него лопата.

Так и есть. Движется в мою сторону. В руке что-то короткое. Саперная лопатка. Оружие, если придется, серьезное. Хотя, не сомневаюсь, есть у него и посерьезнее.

Он у тела. Мы там не особенно наследили. Да и темно. Фонарика у него нет. Мужик, если честно, смелый. Мне такие еще не встречались. Еще вчера я мог бы сказать, что видел уже всяких. Всяких – видел. Такого – впервые. Это трезвый расчетливый убийца. Где таких делают, не знаю. Возможно, таких делают только на войне. Но войны – нет. Мы давно ни с кем не воюем. Ему сейчас – сорок. Это я установил, когда проверял документы. Год рождения 44-й. Зацепил, конечно, войну за самый краешек. А рос в голодное послевоенное время. Но вряд ли все это «в строку». Здесь что-то другое.

Тактически я выбрал позицию правильно. Нас с ним разделяет бруствер. Значит, могу подойти незамеченным. Снег здесь глубокий, но рыхлый. Слышно меня не будет. К тому же, он работает лопатой. К тому же, у него за спиной урчит машина. В общем, не должен услышать. Это мои плюсы. Последний плюс – если будет стрелять. Если так, моя позиция за бруствером куда сильнее.

Дальше плюсы кончаются. Если побежит к машине, я его не достану. Ему – два прыжка до асфальта. Мне – через этот бугор и кустарник – пятнадцать. Успеет запрыгнуть и уехать. Стрельба по колесам не поможет. Я не попаду по колесам. Слишком темно. Да и с бега – точно, не попаду. Нельзя дать ему уйти к машине.

Ошибаться – тоже нельзя. Не тот это человек.

Выпрямляюсь над бруствером, говорю: «Ребята, машину блокируйте. А ты – лежать!» Расчет, в общем, простой. Первая фраза отрезает ему путь к машине. По крайней мере, пока не поймет, что я блефую. Вторая фраза – как получится. Если ляжет, все, подняться уже не дам. Если нет…

Нет. Приседает при первом звуке моего голоса. Вернее, дергается назад, потом замирает на полушаге. Видно его хорошо. Между нами метров двенадцать. Команды моей он не выполняет.

Говорю снова: «Лежать, стреляю!..»

Он уже оценил ситуацию. Выпрямляется, отвечает спокойно, даже лениво: «Ты здесь один. Иди, покурим. Возьмешь денег, надолго хватит. Своим скажешь, не догнал. А так… зачем тебе умирать?..»

Спрашиваю: «Думаешь, не выстрелю?»

Ответ: «Не выстрелишь. Гайка слабая – в человека стрелять. Кто выстрелит, стреляет сразу…»

Он прав. И он меня обыграл. Оружия у него в руках нет. Лопатка – не оружие. Пока ею не раскроить череп. Если выстрелю, впишут неправомерное применение. Это тюрьма. Даже не убью, все равно, тюрьма. То, что я застал его над телом – пока ни о чем не говорит. Он не убийца, пока это не доказано фактами.

Он берет меня на испуг. Я все равно могу выстрелить. Например, ударюсь в панику и выстрелю от страха. Расстояние плевое, могу и попасть.

Чего он точно не сделает? Он точно не пойдет на меня сам. Далеко для броска по глубокому снегу. И, главное, бессмысленно. Начну стрелять, вдруг, попаду.

Он уже точно не побежит к машине. Я начал понимать, как он строит мысль. Оставить меня в живых он не может. Я не дам ему уйти, если буду жив. Кроме того, я видел его над телом с лопатой. Кроме того, я видел его в лицо. Больше, чем я, не видел никто. К тому же, мой пистолет ему тоже не лишний.

Он говорит: «Положу вас тут вместе. Хочешь, в обнимку. А хочешь, живи… живые бабы – теплее и ласковей…»

В общем, он играет на страхе. И проверяет меня на глупость. Могу ведь и поверить. В то, что даст денег и уйдет тихо.

Говорю: «Ладно, беги. В бегущего стрелять проще…»

Смеется. Впервые смеется так, что прорывается злоба в голосе. Он понял, что я тоже умею считать. По крайней мере, не верю сказанному. Это для него плохо.

Отвечает, немного помолчав: «Пожалел вас тогда. Мог бы двоих у машины уделать. Лежали бы теперь рядком, холодные…»

Говорю: «Да ты не заводись. Ты же хороший мужик. Ну, убил. Так это, может, по глупости. Сейчас подъедут, напишешь явку с повинной. Дадут десятку. Отсидишь – еще человеком выйдешь…»

Он кидается в мою сторону, вязнет в снегу, падает. Лежит секунд десять, молча. Потом садится ко мне спиной. Начинает смеяться. Говорит не оборачиваясь: «Ладно, сука. Все равно когда-нибудь лежать. Стреляй. Или так пасись. Плевать мне на тебя. И на законы твои плевать. Твоими законами стадо гонять…»

Приношу извинения тем, кто читал это в ожидании бурной развязки. Ее не было. Приехала опергруппа, надели наручники и увезли. Я не люблю выдумывать, чего не было. И еще живы те, кто может подтвердить подлинность этой доброй истории. Правда, давно умер Валера, мой водитель в то время. В ту ночь он подъехал минут через десять после. И уже вдвоем мы пересадили задержанного в машину с холодного снега. Чего ему мерзнуть, он на суде здоровенький нужен.

После, как пересадили, Валера сказал примерно вот что: «Ну, правильно, чё. Крысу в угол загонять не нужно. Проблем с нее больше. А так – нормально. Считай, свобода выбора. Свобода, это главное… главное – не попутать свободу с волей…»

Нормальный был мужик, Валера. Деревенский. Деревенские всегда имеют точные определения для явлений природы…(:-)

Дальнейшей судьбы этого мужика не знаю. Кстати, такой финал вышел не потому, что я – был тогда крутой. Тот, о ком я рассказываю – мог сто очков дать мне вперед своей людоедской крутизной. А проиграл он по другой причине. Попутал однажды свободу с волей. Как верно подметил водитель Валера.

И только одного я тогда не понял. Почему мужик тот сказал, что едет именно в Иркутск? Ведь он же и впрямь туда ехал. Почему не соврал?

Вот уж, поистине, старый еврейский анекдот: «Вы говорите, что едете в Одессу, чтоб я не думал, что вы едете в Одессу. Но вы ведь действительно едете в Одессу. Зачем вы врете?»

(:-)

Наверное, адреналина мужику не хватало. Играл со смертью в поддавки. И все время повышал ставки. В таких играх деньги уже ничего не значат. «Ставка больше, чем жизнь», в общем…

Спросите, какая все-таки мораль у этой истории? Не скажу. Думайте самостоятельно.

А мне, кстати, дали потом за тот случай премию. Целых тридцать рублей. Так бы, в принципе, могли и ничего не давать. Мужик убил – выехали, задержали, посадили. Ничего лишнего сверх требований Устава советской милиции.


Tags: "Сладкое слово-1"
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments