koba_sam (koba_sam) wrote,
koba_sam
koba_sam

Categories:

"Саньке" (окончание)...

Последняя глава этого рассказа. Теперь будет понятно, почему вчера я ее публиковать не стал.

Ваш Коба.


- Давай, баню затопим – говорит вдруг Саньке. – У нас же баня тут есть, забыл тебе сказать. Как сюда заселились, от прошлых хозяев досталась. Печка была плохая, из бочки. Но я кирпичом обложил, стала хорошая, тепло держит.

Тут рядом дом старый ломали, там кирпич – еще с тех времен, даже цифры сохранились. Середины прошлого века, огнеупорный. Ломали – мучились, кладка, как монолит. Даже трактором цепляли, стена не падает.

Сломали, конечно. Я потом кирпичи собрал, которые откололись. Вот, на печку хватило.


***
Топим баню.

Вернее сказать, топит ее Саньке. Я сижу рядом на чурбаке, Саньке колет березовые поленья. От моей помощи в этом деле Саньке отказался.

Сказал:
- Тут нужен особый удар, березу надо колоть на раз. Чтобы отлетало со звоном. Ты не смейся, проверенный факт. Тут надо не крушить, а вкладывать душу. Знаешь, как скульпторы говорят: «Отсек все лишнее». А уж куда стукнуть – дедушка-лесовик покажет…

Саньке смеется сам.

Добавляет:
- Вот увидишь, не вру. В бане мелочей не бывает, без души затопил – по-белому не выйдет. Баня грехов не смывает. Но сомнения и всякий мусор, если есть в голове, со свистом уходят в трубу.

- Прямо, как у Высоцкого у тебя…

- А что ты думал, Высоцкий – фигню писал? Он все из своей жизни взял. И песня эта у меня – любимая его. Ну, одна из самых любимых. Говорят, он ее у нас и написал. Здесь, в Дивногорске. Считай, если отсюда смотреть вверх по реке – почти это место и видно…

- Не видно отсюда – говорю я свысока, как человек, знающий истину – Он ее в квартире написал. На стенке сначала, на обоях прямо. Первые две строчки. А потом уже, и всю песню из них.

- Тебе откуда знать?

- Оттуда… – я выдерживаю паузу, чтобы звучало значительней – Это в квартире моего отца было.

- Да ладно!..

Саньке бросает топор, смотрит на меня во все глаза.

- Свистишь!

- Ни разу даже.

- А чего раньше не говорил?

- А… настроения не было. У тебя же нет – про армию рассказать.

- Вот... ты язва!

Саньке возмущенно хлопает себя по бокам.

Говорит:
- Да расскажу, ничего такого. Но ты – первый тогда расскажи.

- Да тоже, «ничего такого». Они здесь фильм снимали, жили в Дивногорске. Высоцкий в гостинице не захотел, жил на квартире. Как раз у моего отца и было. Там дом не заселили, только сдали еще. Но батя мебель уже завез.

Улица Гидростроителей, дом 8.

Месяца три, точно. И «Баньку» свою Высоцкий там, на обоях записал. Говорили, с рассказов отца получилось. У него же Сталин на груди как раз. А у Высоцкого – не было. И Норильские лагеря батя хорошо знал, семь лет в тех краях жил.

- Вот… дела – Саньке удивленно вертит головой, улыбается – я ж батю твоего тоже видел. Мы ж тогда подъезжали. И потом еще, когда шкаф заносили. А так бы – не догадался ни в жизнь…

- Я и сам эту историю потом услышал. Отец не рассказывал, другие люди сказали.

- Жалко – говорит Саньке задумчиво – Здорово жалко, что многое мы не знаем. Иногда сам удивляюсь: сколько же всего неизвестного в мире! Умел бы, сел и написал обо всем книгу. Да, не умею. И с чего тут начать, если оно все неизвестное пока…


***

Сидим в парилке. Здесь, даже вдвоем тесно, не развернуться.

У Саньке на боку шрам. И на плече тоже, ранение насквозь. Похоже, от ножа.

Спрашиваю:
- Это откуда у тебя приобретения?

- Из армии. В увольнение ходил, познакомился там с одной. Видная была деваха, Галя. За ней многие паслись, но она носом вертела. А со мной вдруг сложилось. Стали встречаться, когда из казармы выпускали. Пока в «учебке», еще и в «самоходы» получалось ходить.

А когда на заставу отправили, там – сложнее. Но раз в месяц удавалось увольнение выпросить. Там мужик был нормальный, начальник нашей заставы. Майор Романенко, Николай Трофимович. Из местных, но с пониманием такой мужик.

А вообще там местные – в основном, куркули. Места такие, Закарпатье. Еще с войны, как только стемнело – двери и ставни на засов. И заплоты – по три метра высоты. И собаки во дворе, по три штуки за раз. Тяжелое население, короче.
«Западенцы».

А у нас в зоне отряда, на старом стыке застав было одно место. Как раз, на пограничной тропе, возле 124-го погранзнака, в буковом лесу на подъеме в гору.

Место знали все, там двое наших в 48-м остановили группу бандеровцев. Те прорывались через границу, хотели уйти из Союза. За ними крови было, несколько сотен человек. Деревнями целыми людей вырезали, уже после войны. А потом, попытались свалить, когда их зажали поисковыми отрядами.

И нарвались на пограничный секрет. И легли там все, никто не ушел. И наши, те двое, вместе с ними. Приняли бой, остановили ценой жизни. Каждый – по десять бандитов забрал с собой.

И все, кто идет теперь по этой тропе, шапки – долой. Святое, потому что, место. Но никакого памятника там нет. Все и так знают, что святое.

Пошел я опять в увольнение, чтоб днем с Галей на лодке по Латорице. А вечером – на танцплощадку.
Приходим, там местные на меня косяка давят, не нравится. Обычное дело, местные везде пришлых не любят. Да я и сам конфликтовать не люблю, чужой край – у всех порядки свои.

Ну, постояли перед танцами, покурили. Галины знакомые подошли. И зашел разговор про то самое место. Гражданским туда хода нет, тропа вдоль границы идет. А что и как, такое каждому интересно.

Задали мне несколько вопросов.

Вроде, обычный интерес, можно и рассказать. Но у границы особые законы. Рассказывать о маршрутах передвижения пограничных нарядов строго запрещено. Кто знает, в каких целях вопрос? А мы – войска КГБ СССР. А враг – может использовать любую хитрость.

В общем, отмолчался я. Сказал: «не был, не знаю».

Там были трое, им не понравился ответ. Давай задирать: «Какой ты погранец, раз ничего не видел?! Смотри, и Галю уведут – только клювом останется щелкать…»

Вроде, обычный треп. Но потом один говорит: «Тут, парень, народ суровый живет. И не всегда так было, как сейчас. Когда-то была чужая земля. И есть люди, кто это помнят…»

А такое – уже не обычный треп.

Это угроза. И сказано, не из обиды за Галю. Верней, не только поэтому. А для того, чтоб сильнее зацепить. Потому что, разговор о погибших погранцах. И о «чужой земле». И о том, что кто-то «помнит».

Ладно – думаю – никуда не денутся эти ребята. Посмотрим, как дальше себя проявят.

Пошли танцевать. Народу много на танцплощадке.

Вдруг, удар в спину. Оборачиваюсь – двое уходят через толпу. Слышу, рубаха липнет. Пощупал – кровь. Кинулся догонять.

Догнал в парке, их уже трое. Пошел месить всерьез, у них же нож. Еще раз меня зацепили, но вскользь, тогда показалось. Вырубил двоих, тут – милицейский патруль. Всех забрали, там еще машин понаехало. А уже в отдел вызвали наряд из комендатуры и «скорую».

В больнице сделали рентген, сказали, жизненно важных органов не зацепило. Плечо, правда, насквозь. Но мимо крупных сосудов. И в бок удачно попали, хоть и глубоко. Зашили, передали комендатуре.

А там один капитан, давай на меня орать. Мол, «покалечил гражданских», всякое такое. А что у меня две дырки, ему плевать.
Я позже узнал, этот капитан – сосед одного из тех парней. Но это потом, а пока – не знал еще. Пытаюсь объяснить, не слушает, вопит: «Молчать, по тебе тюрьма плачет!»

Я не сдержался, сказал ему пару слов.

Он полез в драку. И еще человек пять кинулось, кто в дежурке сидел. Бойня была, патрули ремни поснимали, пряжками месили.

Потом закинули в камеру за решетку. Я в себя пришел, ору оттуда: «Иди, сволочи, сюда, убивать буду! Или вы убьете, или я – вас всех!»
Кровищей все заливает, швы разошлись. И пряжками добавили, голову пробили.

В общем, крышей временно поехал на этой почве.

Зашли – убил бы, вопросов нет. Потому что, несправедливо. Если чужие – с ножом – такое понятно. Но когда свои же месят…

Короче, убил бы гадов тогда.

Ну и все, дали два года дисбата.
Командование части писало ходатайство, военная прокуратура отклонила.

Сказали: «Будет сидеть, нападение на офицера – случай из ряда вон. Принять во внимание смягчающие – не можем. Если примем, завтра забудут, откуда уши росли. Зато, будут помнить: избил офицера – вышел сухим из воды».

Досидел, вернули в часть. Там, правда, год службы зачли. И «учебку», тоже. Пока оформляли документы, три с половиной в целом и набежало.

Приехал домой – как друзьям объяснить, где лишних два года был? Мать никому не сказала. Ну и так, дисбат ведь – не зона, к судимости не приравнен. Только отметка в военном билете, номер войсковой части и даты прохождения.

Саньке вздыхает, заканчивает рассказ:

- В общем, уехал сюда, в Сибирь. Тут и Ленку встретил. Она с детьми была, первый муж бросил. Живем, воспитываем теперь. Нормально, жильем обеспечены, работа есть.

В милицию, скажем, или в Комитет меня уже не возьмут. Дисбат – пятно на всю жизнь. Может, и по вольному бы найму не взяли. Но это, Бероев настоял. Он железный мужик, такая фамилия у осетин просто так не дается. Он не будет молчать, если несправедливость. Хоть жизнь положит, но молчать – не будет.

Я не Бероев, молчу. Сказать тут нечего. Непросто сложилось у Саньке. Хотя…

- А с теми гавриками чем закончилось тогда? Ну, которые с ножом.

- Не знаю, не узнавал. Как узнать оттуда? Дисбат – тяжелая штука. Говорят, в зоне полегче. Но тут, знаешь, сам виноват. Как бы жизнь ни сложилась, виноват только сам.

Не люблю, кто канючит.

Если мужик, за поступки отвечай. Не для всех твоя правда хороша. Но есть вещи, которые прощать нельзя. Лучше убить врага, чем знать – он жив, потому что ты – трус. Убить гада, может, и против Бога. Но против людей, если он будет жить и делать зло. А ты – побоялся остановить.

Думаю, там, наверху, за это осудят больше.


***
Саньке провожает меня до остановки. Уже темнеет раньше, конец лета.

- Да, чуть не забыл! – Саньке протягивает мне темный предмет – вырезал для тебя специально. Дома ножом подправишь, чтобы под пальцы легло.

У меня в руке самодельный эспандер из Санькиной резины, которую он привез из армии.

- Ты жми его, как только свободная минута. Потом в привычку войдет, увидишь. А потом рука будет, если взялся, не оторвать.

Стоим, ждем автобус.

Саньке говорит:
- Видишь, хорошее дело сделали. Два телевизора починили. Завтра отнесу, отдам людям. Там старики, им будет радость. Зима уже скоро, тут зимой – старикам тоскливо. В город – далеко. Да и что в том городе, если так-то? А с телевизором, весь мир в кармане.


***

Потом наши пути разошлись. Через год я уехал учиться, а Саньке перешел на другую работу. Пару раз пересекались случайно в городе, но времени поговорить не нашлось.

Лет через десять узнал, что Саньке погиб. Как там было, не знаю. И уточнить не получилось. Знаю только, автомобильная авария на загородной трассе. Где похоронен, не знаю тоже.

В рассказе – его настоящая фамилия.

Сейчас многие пишут, что русский – это неправильно. Потому что русские – хотят зла всему миру. Я так не думаю. И Саньке так не думал. Он был осетин – по отцу. И русский, по матери. И прожил он правильно, без подсказок.

А если «весь мир» думает иначе – это не повод забывать, кто мы и откуда..


Tags: "Саньке"
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments